— Тогда, — сказал я, подстраиваясь под общий тон, — если ты хоть чего-нибудь стоишь, ты постараешься за драгоценные секунды между концом фильма и началом гимна выскочить из зрительного зала.

— Правильно! Кружку ему за это! — закричали вокруг.

— Я в Дублине всего четыре месяца, и то гимн уже начал мне приедаться, — заметил я вскользь. — Не хочу сказать этим ничего плохого, — поспешил я добавить.

— Никто о дурном и не подумал! — отозвался Тималти. — И сами мы патриоты, ветераны Ирландской Республиканской Армии, участники восстаний против англичан. Мы все любим свою страну, но когда вдыхаешь воздух, который ты уже десять тысяч раз выдыхал, у тебя начинается головокружение. И поэтому, как вы заметили, за три-четыре посланные богом секунды любой еще не совсем спятивший зритель норовит пулей вылететь из зала. И быстрее всех вылетают…

— …Дун и Хулихен. Гимновые спринтеры, — закончил за него я.

Они улыбались мне. Я улыбался им.

Мы все так радовались моей сообразительности, что я просто не мог не угостить каждого кружкой пива.

Слизывая с губ пену, мы дружелюбно посматривали друг на друга.

— В настоящую минуту, — прочувствованно сказал Тималти, обозревая эту идиллическую сцену, — меньше чем в сотне ярдов отсюда, в темноте кинозала «Графтон», в середине четвертого ряда, у самого прохода, сидит…

— Дун, — докончил за него я.

— И откуда он все это знает? — изумленно воскликнул Хулихен, приподняв в знак почтения ко мне кепку.

— Так или иначе, — Тималти подавил недоверие к моим способностям, — Дун и на самом деле сейчас там. Картины он до этого не видел, она с Диной Дурбин, ее вытащили на свет божий по просьбе зрителей, и время сейчас…

Все взгляды обратились к настенным часам.

— Десять! — выдохнула компания.

— Значит, через каких-нибудь пятнадцать минут из зала повалят зрители…